«Что там тренер ещё давал на тренировках?..»

Я поймал себя на этой мысли, стоя перед группой детей. Нужно было продолжать занятие, а я пытался вспомнить упражнения, которые когда-то давал мой тренер.

Это было в 2016 году, когда я начал работать тренером по каратэ Киокушин в липецком клубе «Белый тигр». К этому времени я сам занимался уже больше десяти лет. Я знал технику, участвовал в соревнованиях, сборах и семинарах, видел работу опытных мастеров. В том же году я поступил в институт физической культуры и спорта при педагогическом университете. Мне казалось, что этого достаточно, чтобы начать тренировать самостоятельно.

Я хорошо представлял себе каратэ, которому хотел научить детей. Гораздо хуже я понимал, как именно это сделать.

Пока ты ученик, устройство тренировки кажется естественным. Тренер выбирает упражнения, определяет их последовательность, объясняет задание, исправляет ошибки и решает, когда двигаться дальше. Ученику не обязательно задумываться, почему сегодня он выполняет именно эту работу, какой результат должен получить и как отдельные упражнения связаны между собой.

Большую часть своего пути в Киокушин я прошёл под руководством Юрия Алексеевича Смыкова — моего тренера и наставника, руководителя клуба «Белый тигр». Со временем наши отношения стали дружескими, но и сейчас, когда у меня появился собственный тренерский опыт, по важным вопросам я прежде всего обращаюсь к нему.

Однако в те годы я смотрел на его работу глазами ученика. Я запоминал технику и сами задания, но почти не задумывался, почему Юрий Алексеевич выбирал именно их, как выстраивал последовательность и к какому результату вёл нас. Поэтому, оказавшись на месте тренера, я пытался восстановить занятие по отдельным фрагментам:

«Что мы ещё делали? Что там тренер ещё давал?»

Вспоминая тот период, я удивляюсь, что занятия почти каждый раз продолжались около двух часов. Дети всё это время чем-то занимались, но на одной тренировке мы могли вообще не отжиматься и не выполнять других базовых общеразвивающих упражнений, а на другой — не отрабатывать основные удары.

Если бы меня тогда спросили, чему именно было посвящено занятие и какой результат я хотел получить, я вряд ли смог бы ответить. Упражнения следовали одно за другим, но не складывались в определённый путь.

Это был хаос, хотя тогда я его так не воспринимал.

Позднее, разговаривая с другими тренерами, я понял, что был в этом не один. На вопрос, как они строят занятия, часто звучал простой ответ:

— Как тренировать? Как нас тренировали!

Я и сам действовал именно так: давал то, что когда-то давали мне, повторял знакомые упражнения и объяснял технику примерно теми же словами, которые слышал сам.

Пока группа выполняла задания, казалось, что тренировка идёт нормально. Дети были заняты, двигались, уставали и слушали команды. Но первое же затруднение обнаруживало разницу между знанием упражнений и умением обучать.

Дети не воспринимали материал так, как я ожидал. Классическая базовая техника быстро становилась для них скучной. Боевую технику они выполняли совсем не так, как я показывал: удары получались кривыми, тело работало неправильно, ударные поверхности не формировались. Когда мы переходили к поединку, вместо боевой стойки и осмысленных действий начинались прыжки и беспорядочные движения.

Даже общеразвивающие упражнения, которые казались мне простыми, многие дети выполняли с большим трудом.

Я смотрел на них и не понимал, почему они не могут сделать то, что кажется мне элементарным. Я ведь показал движение. Объяснил. Повторил ещё раз. Что здесь можно не понять?

Постепенно раздражение накапливалось. Я повышал голос, ругался и действительно выходил из себя. Мне казалось, что дети плохо слушают, ленятся и просто не способны нормально освоить технику. Я ставил себя выше них и был уверен, что моё поколение относилось к занятиям совсем иначе.

Жёсткость казалась мне обязательным качеством тренера. Если ребёнок не выполнял требования, я считал, что нужно надавить на него ещё сильнее.

Крик мог на короткое время заставить ребёнка собраться и внимательнее смотреть на тренера, но не помогал ему понять, как выполнить движение. Ребёнок начинал стараться сильнее, однако продолжал делать так, как умел.

Но тогда я не сомневался в собственном подходе: причину происходящего я видел в детях.

Теперь я понимаю: я мог сказать ребёнку, что движение выполнено неправильно. Но сам ещё не определил, чего именно должен требовать на этом этапе. Какие ошибки нужно исправлять сразу? Что пока можно оставить без внимания? Как понять, что ребёнок действительно освоил движение?

Тогда я не задавал себе этих вопросов. Поэтому требования постоянно менялись. Сегодня я обращал внимание на одну ошибку, завтра — на другую. Показывал новое упражнение, потому что предыдущее не давало ожидаемого результата. Затем возвращался к старому и снова объяснял то, что дети, как мне казалось, уже должны были знать.

Сам подход к обучению я не пересматривал. Мне казалось, что нужно лишь найти более удачные упражнения, которые помогут детям наконец понять и правильно выполнить технику.

Я вспоминал сборы и семинары, наблюдал за известными тренерами и спортсменами, запоминал интересные задания и приносил их в свой зал.

Логика была простой: если упражнение работает у опытного мастера, значит, должно сработать и у меня.

Я обращался к книгам и знаниям, которые получал в институте. Они помогали понять, какую технику должен изучать каратист и как в целом строится подготовка спортсмена. Но я не находил ответа на вопрос, что конкретно сказать и сделать сегодня, чтобы ребёнок научился правильно ставить ноги, сохранять стойку и направлять удар.

Информация была. Но она отвечала на другие вопросы.

Шли годы, упражнений становилось всё больше, накапливался тренерский опыт. Я уже не стоял перед группой, пытаясь вспомнить, что ещё давал мой тренер. Я мог заранее составить насыщенное и разнообразное занятие. Внешняя растерянность исчезла, а вместе с опытом росла уверенность в том, что я стал хорошим тренером.

Оглядываясь назад, я понимаю: хаос никуда не исчез — он лишь стал менее заметным. Я уже знал, чем наполнить отдельную тренировку, но не видел целостного пути от первой попытки ребёнка до устойчивого навыка. Я не определял, какой навык должен быть освоен на каждом этапе, как сегодняшняя работа связана с предыдущей и что должно следовать дальше.

У меня не было детской методики.

Но тогда я этого не видел. Если занятие было заранее спланировано, дети работали, а упражнений было достаточно, мне казалось, что всё выстроено правильно. Отсутствие системы больше не выглядело как хаос: занятия были насыщенными и хорошо организованными, а я был уверен в своей работе.

Эту уверенность подкрепляли результаты некоторых детей. Они быстрее запоминали задания, лучше чувствовали своё тело, точнее повторяли показанное, получали новые пояса и успешно выступали на соревнованиях.

Их успехи позволяли мне рассуждать просто: если один ребёнок смог, значит, смогут и остальные — нужно лишь внимательнее слушать и больше стараться.

Мне потребовалось много времени, чтобы заметить: успех нескольких способных детей ещё не доказывает, что я правильно выстроил обучение всей группы. Пока одни воспитанники приспосабливались к требованиям, которые я постоянно менял, другие оставались позади, а я продолжал объяснять это недостатком старания или способностей.

Со временем у меня впервые возник вопрос: а правильно ли я вообще тренирую детей?

О создании собственной программы я ещё не думал. Я только начинал сомневаться в привычных способах и пытался понять, почему они не давали того результата, которого я от них ожидал.

Сегодня я могу сформулировать причину прямо:

Проблема была не в том, что дети не могли. Проблема была в том, что я не умел их учить.

Это сомнение в собственной работе стало началом перемен. Искать нужно было уже не очередное упражнение, а способ выстроить обучение.

Но за вопросом «Как учить?» стоял другой: «К какому результату я вообще веду детей?»

Тогда ответ казался очевидным. Они пришли заниматься каратэ — значит, должны становиться спортсменами, выступать на соревнованиях и побеждать. Чем раньше появятся результаты, тем лучше работает тренер — так я тогда считал.

Я ещё не понимал, что далеко не каждой семье нужен восьмилетний чемпион.